«Герой нашего времени»

1 июля 2014 3261 просмотр
«Героя нашего времени», посмотрите одноименный спектакль в Пензенском драматическом театре. Кто забыл прочесть классическую книгу нашего земляка, те сходите на спектакль, а затем не приступайте к чтению первоисточника. Итак, о спектакле, без спойлеров." data-title="«Герой нашего времени» — Пенза-пресс, рунет за день">
Театральная критика от Павла Прохоренкова
Кто читал «Героя нашего времени», посмотрите одноименный спектакль в Пензенском драматическом театре. Кто забыл прочесть классическую книгу нашего земляка, те сходите на спектакль, а затем не приступайте к чтению первоисточника. Итак, о спектакле, без спойлеров.


​Инсценировать хронологически перемешенный, трудный для восприятия моих современников роман Михаила Юрьевича Лермонтова «Герой нашего времени» — задача архисложная.

Заведующий литературной частью пензенского драматического театра Виталий Соколов пошел по простому пути — взял для сценической редакции всего лишь светскую линию многогранного романа, основой для которого послужила повесть «Княжна Мэри». В итоге получилась твиттер-трансляция битвы альфа-самцов: петербуржского льва Григория Александровича Печорина и юнкера со взором горящим Грушницкого. Любимый и гибельный для Лермонтова Кавказ стал в спектакле всего лишь антуражем, необязательной декорацией к выяснению отношений между «мужиками».

Режиссер Андрей Шляпин решил перенести психологический триллер от господ Лермонтова и Соколова на камерную сцену, дабы зритель увидел поры театра, глаза и детали поступков «Героя нашего времени». Главным режиссерским решением спектакля стала опора на дуальность сознания любой человеческой особи, ведь в каждом из нас живет черное и белое, циник и лирик, храбрец и трус. Да тут еще и сам Михаил Юрьевич подсказал возможность этого приема: «Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его…».

Печорин и Грушницкий у Андрея Шляпина едины, дополняют один другого, являются alter ego соперника. На сцене Сергей Казаков и Юрий Землянский по очереди живут то за Печорина, то за Грушницкого. Лишь кочующие белые перчатки на руках «лишнего человека» и легкое заикание Грушницкого позволяют зрителю понять, кто сейчас перед ним. Кстати, у Юрия Землянского заикание получается отменно, лучше, чем у заслуженного артиста Казакова. Последний на сцене берет другим — деталями, в которых, как известно, и притаился дьявол. Сергей Казаков нашел для каждого персонажа, сыгранного им, если не рисунок, то черту, штрих. Артист един в четырех лицах: печать усталости и зрелости на челе Печорина, апломб Грушницкого, очки и едва слышимый акцент у доктора Вернера, басовитый драгунский капитан.

Дамы спектакля Альбина Смелова и Анна Арзямова в постановке отдуваются за лучшую половину высшего света, играя все женские роли, а главное — княжну Мери, княжну Лиговскую и Веру. Слабый пол на то и слабый в этой истории «мужских разборок», чтобы быть на втором плане. Но этот, второй план — очень важен в спектакле, многие мизансцены происходят при молчаливом участии барышень. Ради них, из-за них герои мужеского пола и свершают поступки, двигаясь, все дальше и дальше к трагическому финалу.

Я, воспитанный на великом советском цирковом искусстве, люблю «заряженный» реквизит. Мне нравится, когда на сцене режиссер придумывает для актеров интересную игру с предметами, смыслами. Андрей Шляпин в этом камерном спектакле показал мастерство эквилибристики на хрестоматийном сюжете, от души заставил актеров «жонглировать» смыслами, вещами и человеческой психикой. Быть может, я сугубо провинциальный зритель, но мне нравится эффектное использование привычного и скрытый смысл и метафоры, вложенные режиссером в поступки героев. Здесь это настольный календарь, перчатки, шинель, костыль, шампанское, бальные платья…

Реквизит в постановке тоже играет роль, каждому неодушевленному предмету придается особое значение в спектакле. Зритель сам, в зависимости от своего интеллектуального багажа и кругозора, должен трактовать тот или иной режиссерский ход — подстрочника к спектаклю быть не может. Зритель должен задаваться вопросами, искать смысл. Не в этом ли главное предназначение искусства?

Лично у меня после спектакля остался приличный круг вопросов, большинство из которых — риторические. Предвидел ли Лермонтов свою гибель, писал ли он Печорина с себя? Где та грань рефлексии, когда из здорового качества человеческого характера она становится болезнью? Ищу ответы, как делал это Лермонтов, Шляпин и актеры нашего театра.

Социальные комментарии Cackle